ruenmonch
AAAТема белого цветаТема черного цвета
Алтайский государственный технический университет им. И.И. Ползунова
Центр культуры
Поэзия в солдатской шинели

Поэзия в солдатской шинели

19.03.2020 17:54

Дорогие друзья! 21 марта отмечается Всемирный День Поэзии. В планах Центра культуры Гуманитарного  факультета значилось  чаепитие в этот день,  как всегда, с презентациями, викторинами, конкурсами, беспроигрышной лотерей! Но суровая  реальность внесла в эти планы коррективы… Поэтому, друзья,  ограничимся на этот раз виртуальным общением. Поскольку 2020 год – год Великой Победы, мы посвящаем свои  публикации  в честь Дня поэзии женщинам – поэтам, участницам Великой Отечественной войны: Юлии Друниной  и Ольге Берггольц. Сегодняшняя заметка посвящена Ольге Фёдоровне Берггольц.

 Ольга Фёдоровна Берггольц — русская советская поэтесса, прозаик и драматург, журналист, член Союза писателей СССР. В 1938 году репрессирована — проходила по делу «Литературной группы», реабилитирована в 1939 году. Лауреат Сталинской премии, кавалер орденов Ленина и Трудового Красного Знамени.

Имя Ольги Берггольц знает каждый житель нашей огромной страны, особенно петербуржцы. Ведь она не просто русский поэт, она является живым символом блокады Ленинграда. Многое пришлось пережить этой сильной женщине. Ее краткая биография будет освещена в статье. Родилась Берггольц Ольга Федоровна поздней весной 1910 года в Санкт-Петербурге. Ее отец Федор Христофорович был хирургом. Также у Ольги была младшая сестра Мария. После революции семья Берггольцев переехала в Углич, поскольку в Петрограде было неспокойно. Отец семейства участвовал в боевых действиях. Мать Мария Тимофеевна вместе с дочерьми два с лишним года жила в бывшем Богоявленском монастыре.

Уже в старости Ольга с душевной теплотой вспоминала те времена и то беспокойство, с каким они уезжали обратно в Петроград после возвращения отца с войны.  Жили Берггольцы на самой окраине Невской заставы.

В 1926 году Ольга окончила трудовую школу. За год до этого в одном из литературных объединений встретила Бориса Корнилова, поэта и своего будущего мужа. Вместе с ним она училась в Институте истории искусств. Именно с Корниловым связана одна из трагедий нелегкой жизни поэтессы.

В 1928 году они поженились, через несколько месяцев у супругов родилась дочь Ирина. Девочка умерла в возрасте восьми лет от болезни сердца. Самого Бориса в феврале 1938 года расстреляли по надуманному обвинению. С 1930 года училась на филфаке Ленинградского университета. Ездила на практику во Владикавказ, где провела половину лета и осень, работая в газете «Власть труда». В этом же году она развелась с Б. Корниловым и вышла замуж за Николая Молчанова.

 Ольга Берггольц, биография которой наполнена трагическими событиями, пережила и своего второго мужа. Он умер в 1942 году в Ленинграде от голода. После окончания университета по распределению отправляется в Казахстан, где работает в газете «Советская степь» корреспондентом. После возвращения в Ленинград до 1934 года работала в газете «Электросила». В 1932 году у Ольги и Николая родилась дочь Майя, но и это материнство оказалось трагичным. Малышка умерла через год.

 В 1934 году поэтессу приняли в Союз писателей, откуда несколько раз исключали, а затем снова восстанавливали. В декабре 1938 года Берггольц Ольга была арестована по обвинению в связях с врагами народа. На момент задержания она была беременна.  Но и это не помешало ее мучителям проводить пытки. После всех побоев поэтесса в тюремной больнице родила мертвого ребенка. Через полгода после ареста она была отпущена на свободу и полностью реабилитирована.  

В 1940 году вступила в ВКП (б) . Известие о начале войны застало Ольгу в Ленинграде. Она тут же пришла в местное отделение Союза писателей и предложила свою помощь. Вера Кетлинская, руководитель отделения, отправила Берггольц Ольгу на радио. На протяжении всей блокады тихий голос поэтессы поддерживал в ленинградцах победный дух, ее стихи вселяли надежду. Именно Берггольц стала олицетворением стойкости блокадников. В ноябре 1941 года ее вместе с болеющим мужем готовили к эвакуации, но Молчанов скончался, и Ольга решила разделить участь горожан, оставшись в Ленинграде.  Здесь родились ее лучшие произведения. «Ленинградская поэма» Ольги Берггольц посвящена защитникам города и мужественным его жителям. В конце 1942 года она смогла побывать в Москве. В те дни поэтесса отчаянно скучала о своем родном городе и всей душой стремилась обратно. Никакие благости в виде горячей еды, ванны и прочего не могли остановить ее.

Именно Берггольц Ольга Федоровна сообщила ленинградцам в 1943 году радостную новость о прорыве блокады.

Летом 1942 года поэтесса получила медаль «За оборону Ленинграда». После окончания войны именно ее слова были высечены на гранитной плите мемориального кладбища: "…никто не забыт и ничто не забыто».

В 1949 году вышла замуж в третий раз. Избранником Ольги стал Георгий Макогоненко, литературовед и критик. В послевоенное время поэтесса много работала, ездила в командировки. После поездки в Севастополь написала трагедию «Верность". В 1951 году Берггольц Ольга была удостоена Государственной премии СССР. Горькими стихами встретила смерть И.В. Сталина.

 В 1962 году она разводится с Макогоненко. Последние годы жизни, по сути, прошли в одиночестве. Рядом была только ее сестра Мария, которая помогала во всем и всегда. Смерть настигла поэтессу 13 ноября 1975 года. Берггольц ушла из жизни в возрасте 65 лет. Похоронена была на Волковском кладбище, хотя изначально планировалось, что гроб с телом отвезут на Пискаревское. У многих горожан не получилось попрощаться с любимой поэтессой, поскольку некролог был напечатан в газете лишь в день захоронения.  Д. Гранин, вспоминая о дне прощания с Берггольц, говорил, что это были трусливые похороны, вместо печали и благодарной памяти поэтессе досталась лишь злоба ее недоброжелателей.

Первое стихотворное произведение было напечатано в 1925 году. Изначально Ольга Берггольц, биография которой довольно трагична, позиционировала себя детским поэтом. Она получала похвалу от К. Чуковского. Военные годы все изменили в ее жизни. Именно тогда она нашла себя и пошла по правильному творческому пути. Ольга Берггольц, стихи о войне которой дарили надежду и веру, стала символом непобедимости. Среди ее лучших произведений «Февральский дневник», «Ленинградская поэма», «Дневные звезды».

После смерти были опубликованы дневники поэтессы, которые представляют огромную ценность и хранят множество счастливых и болезненных воспоминаний.

 Блокадная ласточка

Весной сорок второго года множество ленинградцев носило на груди жетон — ласточку с письмом в клюве.

 

Сквозь года, и радость, и невзгоды

Вечно будет мне сиять одна

Та весна сорок второго года,

В осажденном городе весна.

 

Маленькую ласточку из жести

Яносила на груди сама.

Это было знаком доброй вести,

Это означало: «Жду письма».

 

Этот знак придумала блокада.

Знали мы, что только самолет,

Только птица к нам, до Ленинграда,

С милой-милой родины дойдет.

 

… Сколько писем с той поры мне было.

 Отчего же кажется самой,

Что доныне я не получила

Самое желанное письмо?!

 

Чтобы к жизни, вставшей за словами,

К  правде, влитой в каждую строку,

Совестью припасть бы, как устами

В раскаленный полдень — к роднику.

Кто не написал его? Не выслал?

Счастье ли? Победа ли? Беда?

Или друг, который не отыскан

И не узнан мною навсегда?

 

Или где-нибудь доныне бродит

То письмо, желанное, как свет?

Ищет адрес мой и не находит

И, томясь, тоскует: где ж ответ?

 

Или близок день, и непременно

В час большой душевной тишины

Я приму неслыханной, нетленной

Весть, идущую еще с войны…

 

О, найди меня, гори со мною,

Ты, давно обещанная мне

Всем, что было,- даже той смешною

Ласточкой, в осаде, на войне…

 

1945

Разговор с соседкой

Пятое декабря 1941 года. Идет четвертый месяц блокады. До пятого декабря воздушные тревоги длились по десять — двенадцать часов. Ленинградцы получали от 125 до 250 граммов хлеба.

 

Дарья Власьевна, соседка по квартире,

Сядем, побеседуем вдвоем.

Знаешь, будем говорить о мире,

О желанном мире, о своем.

 

Вот мы прожили почти полгода,

Полтораста суток длится бой.

Тяжелы страдания народа —

Наши, Дарья Власьевна, с тобой.

 

О, ночное воющее небо,

Дрожь земли, обвал невдалеке,

Бедный ленинградский ломтик хлеба

Он почти не весит на руке…

 

Для того чтоб жить в кольце блокады,

Ежедневно смертный слышать свист

Сколько силы нам, соседка, надо,

Сколько ненависти и любви…

 

Столько, что минутами в смятенье

Ты сама себя не узнаешь:

Вынесу ли? Хватит ли терпенья?

Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь.

 

Дарья Власьевна, еще немного,

День придет — над нашей головой

Пролетит последняя тревога

И последний прозвучит отбой.

 

И какой далекой, давней-давней

Нам с тобой покажется война

В миг, когда толкнем рукою ставни,

Сдернем шторы черные с окна.

 

Пусть жилище светится и дышит,

Полнится покоем и весной…

Плачьте тише, смейтесь тише,

Тише, будем наслаждаться тишиной.

 

Будем свежий хлеб ломать руками,

Темно-золотистый и ржаной.

Медленными, крупными глотками

Будем пить румяное вино.

 

А тебе — да ведь тебе ж поставят

Памятник на площади большой.

Нержавеющей, бессмертной сталью

Облик твой запечатлят простой.

 

Вот такой же: исхудавшей, смелой,

В наскоро повязанном платке,

Вот такой, когда под артобстрелом

Ты идешь с кошелкою в руке.

 

Дарья Власьевна, твоею силой

Будет вся земля обновлена.

Этой силе имя есть — Россия.

Стой же и мужайся, как она!

 

5 декабря 1941

                              Моя медаль

…Осада длится, тяжкая осада,

Невиданная ни в одной войне.

Медаль за оборону Ленинграда

Сегодня Родина вручает мне.

 

 Не ради славы, почестей, награды

Я здесь жила и всё могла снести:

Медаль «За оборону Ленинграда»

Со мной, как память моего пути.

Ревнивая, безжалостная память!

И если вдруг согнёт меня печаль,

Я до тебя тогда коснусь руками,

Медаль моя, солдатская медаль.

Я вспомню всё и выпрямлюсь, как надо,

Чтоб стать ещё упрямей и сильней…

 Взывай же чаще к памяти моей,

Медаль «За оборону Ленинграда».

…Война ещё идёт, ещё – осада.

И, как оружье новое в войне,

Сегодня Родина вручила мне

Медаль «За оборону Ленинграда».

Здравствуй

Сердцем, совестью, дыханьем,

 Всею жизнью говорю тебе:

«Здравствуй, здравствуй. Пробил час свиданья,

 Светозарный час в людской судьбе.

 Я четыре года самой гордой

Русской верой — верила, любя,

 Что дождусь — Живою или мертвой,

 Все равно, — Но я дождусь тебя.

Пусть же твой огонь неугасимый

В каждом сердце светит и живет

 Ради счастья Родины любимой,

Ради гордости твоей, Народ.

                             Ленинградская поэма

I

Я как рубеж запомню вечер:

декабрь, безогненная мгла,

я хлеб в руке домой несла,

и вдруг соседка мне навстречу.

Сменяй на платье,— говорит,

Менять не хочешь — дай по дружбе.

Десятый день, как дочь лежит.

Не хороню. Ей гробик нужен.

Его за хлеб сколотят нам.

Отдай. Ведь ты сама рожала…

И я сказала: — Не отдам.

И бедный ломоть крепче сжала.

Отдай,— она просила,— ты

Сама ребенка хоронила.

Я принесла тогда цветы,

Чтоб ты украсила могилу.

…Как будто на краю земли,

Одни, во мгле, в жестокой схватке,

 Две женщины, мы рядом шли,

Две матери, две ленинградки.

И, одержимая, она

Молила долго, горько, робко.

И сил хватило у меня

Не уступить мой хлеб на гробик.

И сил хватило — привести

Ее к себе, шепнув угрюмо:

На, съешь кусочек, съешь… прости!

Мне для живых не жаль — не думай.

 …Прожив декабрь, январь, февраль,

 Я повторяю с дрожью счастья:

Мне ничего живым не жаль

Ни слез, ни радости, ни страсти.

Перед лицом твоим, Война,

 Я поднимаю клятву эту,

Как вечной жизни эстафету,

Что мне друзьями вручена.

Их множество — друзей моих,

Друзей родного Ленинграда.

О, мы задохлись бы без них

В мучительном кольце блокады.

 

II

О да — иначе не могли

Ни те бойцы, ни те шоферы,

Когда грузовики вели

По озеру в голодный город.

 

Холодный ровный свет луны,

Снега сияют исступленно,

И со стеклянной вышины

Врагу отчетливо видны

Внизу идущие колонны.

 

И воет, воет небосвод,

И свищет воздух, и скрежещет,

 Под бомбами ломаясь, лед,

И озеро в воронки плещет.

Но вражеской бомбежки хуже,

Еще мучительней и злей

Сорокаградусная стужа,

Владычащая на земле.

 

Казалось — солнце не взойдет.

Навеки ночь в застывших звездах,

Навеки лунный снег, и лед,

И голубой свистящий воздух.

 

Казалось, что конец земли…

Но сквозь остывшую планету

На Ленинград машины шли:

Он жив еще. Он рядом где-то.

 

 На Ленинград, на Ленинград!

Там на два дня осталось хлеба,

Там матери под темным небом

Толпой у булочной стоят.

 

И дрогнут, и молчат, и ждут,

Прислушиваются тревожно:

К заре, сказали, привезут…

Гражданочки, держаться можно…

 

И было так: на всем ходу

Машина задняя осела.

Шофер вскочил, шофер на льду.

Ну, так и есть, мотор заело.

 

Ремонт на пять минут, пустяк.

Поломка эта — не угроза,

Да рук не разогнуть никак:

Их на руле свело морозом.

 

Чуть разогнешь — опять сведет.

Стоять? А хлеб? Других дождаться?

 А хлеб — две тонны? Он спасет

Шестнадцать тысяч ленинградцев.

 

И вот в бензине руки он

Смочил, поджег их от мотора,

И быстро двинулся ремонт

В пылающих руках шофера.

 

Вперед! Как ноют волдыри,

Примерзли к варежкам ладони.

Но он доставит хлеб, пригонит

К  хлебопекарне до зари.

Шестнадцать тысяч матерей

Пайки получат на заре

Сто двадцать пять блокадных грамм

С огнем и кровью пополам.

 

…О, мы познали в декабре

Не зря «священным даром»

Назван обычный хлеб, и тяжкий грех

Хотя бы крошку бросить наземь:

 

Таким людским страданьем он,

Такой большой любовью братской

Для нас отныне освящен,

Наш хлеб насущный, ленинградский.

 

 I I I

 

Дорогой жизни шел к нам хлеб,

Дорогой дружбы многих к многим.

Еще не знают на земле

Страшней и радостней дороги.

 

И я навек тобой горда,

Сестра моя, москвичка Маша,

За твой февральский путь сюда,

В блокаду к нам, дорогой нашей.

 

Золотоглаза и строга,

Как прутик, тоненькая станом,

В огромных русских сапогах,

В чужом тулупчике, с наганом,

 

 И ты рвалась сквозь смерть и лед,

Как все, тревогой одержима,

Моя Отчизна, мой народ,

Великодушный и любимый.

 

И ты вела машину к нам,

Подарков полную до края.

Ты знала — я теперь одна,

 Мой муж погиб, я голодаю.

 

 Но то же, то же, что со мной,

Со всеми сделала блокада.

И для тебя слились в одно

И я и горе Ленинграда.

 

И, ночью плача за меня,

Ты забирала на рассветах

В освобожденных деревнях

Посылки, письма и приветы

 

Записывала: «Не забыть:

Деревня Хохрино. Петровы.

Зайти на Мойку сто один

К родным. Сказать, что все здоровы,

 

Что Митю долго мучил враг,

Но мальчик жив, хоть очень слабый…»

О страшном плене до утра

Тебе рассказывали бабы

 

И лук сбирали по дворам,

В холодных, разоренных хатах:

На, питерцам свезешь, сестра.

Проси прощенья — чем богаты…

 

И ты рвалась — вперед, вперед,

Как  луч, с неодолимой силой.

Моя отчизна, мой народ,

Родная кровь моя,— спасибо!

 

 VI

Вот так, исполнены любви,

Из-за кольца, из тьмы разлуки

Друзья твердили нам: «Живи!»,

Друзья протягивали руки.

 

Оледеневшие, в огне,

В  крови, пронизанные светом,

Они вручили вам и мне

Единой жизни эстафету.

 

Безмерно счастие мое.

Спокойно говорю в ответ им:

Друзья, мы приняли ее,

Мы держим вашу эстафету.

 

Мы с ней прошли сквозь дни зимы.

В давящей мгле ее терзаний

Всей силой сердца жили мы,

Всем светом творческих дерзаний.

 

Да, мы не скроем: в эти дни

Мы ели землю, клей, ремни;

Но, съев похлебку из ремней,

Вставал к станку упрямый мастер,

 

Чтобы точить орудий части,

Необходимые войне.

 

Но он точил, пока рука

Могла производить движенья.

И если падал — у станка,

Как падает солдат в сраженье.

 

И люди слушали стихи,

Как никогда,— с глубокой верой,

В квартирах черных, как пещеры,

У  репродукторов глухих.

 

И обмерзающей рукой,

Перед коптилкой, в стуже адской,

Гравировал гравер седой

Особый орден — ленинградский.

 

Колючей проволокой он,

Как будто бы венцом терновым,

Кругом — по краю — обведен,

Блокады символом суровым.

 

В кольце, плечом к плечу, втроем

Ребенок, женщина, мужчина

Под бомбами, как под дождем,

Стоят, глаза к зениту вскинув.

 

И надпись сердцу дорога,

Она гласит не о награде,

Она спокойна и строга:

«Я жил зимою в Ленинграде».

 

Так дрались мы за рубежи

Твои, возлюбленная Жизнь!

И я, как вы,— упряма, зла,

За них сражалась, как умела.

 Душа, крепясь, превозмогла

Предательскую немощь тела.

 

 И я утрату понесла.

 К ней не притронусь даже словом  

Такая боль… И я смогла,

Как вы, подняться к жизни снова

 

Затем, чтоб вновь и вновь сражаться

За жизнь. Носитель смерти, враг

Опять над каждым ленинградцем

Заносит кованый кулак.

 

Но, не волнуясь, не боясь,

Гляжу в глаза грядущим схваткам:

Ведь ты со мной, страна моя,

И я недаром — ленинградка.

 

Так, с эстафетой вечной жизни,

Тобой врученною, отчизна,

Иду с тобой путем единым,

Во имя мира твоего,

 

Во имя будущего сына

И светлой песни для него.

 

Для дальней полночи счастливой

Ее, заветную мою,

Сложила я нетерпеливо

Сейчас, в блокаде и в бою.

 

Не за нее ль идет война?

Не за нее ли ленинградцам

Еще бороться, и мужаться,

И мстить без меры? Вот она:

 

Здравствуй, крестник красных командиров,

Милый вестник, вестник мира…

Сны тебе спокойные приснятся

Битвы стихли на земле ночной.

Люди неба больше не боятся,

Неба, озаренного луной.

 

В синей-синей глубине эфира

Молодые облака плывут.

Над могилой красных командиров

Мудрые терновники цветут.

 

Ты проснешься на земле цветущей

Вставшей не для боя — для труда.

Ты услышишь ласточек поющих:

Ласточки вернулись в города.

 

Гнезда вьют они — и не боятся!

Вьют в стене пробитой, под окном:

Крепче будет гнездышко держаться,

Люди больше не покинут дом.

 

Так чиста теперь людская радость,

Точно к миру прикоснулась вновь.

Здравствуй, сын мой, жизнь моя, награда,

Здравствуй, победившая любовь!

Прекрасные стихи великой поэтессы!

Вечная ей ПАМЯТЬ!