ruenmonch
AAAТема белого цветаТема черного цвета
Алтайский государственный технический университет им. И.И. Ползунова
Центр культуры
Человек-легенда: воин, актёр театра и кино

Человек-легенда: воин, актёр театра и кино

19.05.2020 23:56

Два с лишним года он отвоевал в гвардейском кавалерийском корпусе. Кавалерия – исчезнувший род войск. Награждён тремя боевыми орденами. Почётный гражданин города Валуйки. Трижды ранен.

Фронтовой инвалид П группы.

Кто это? Спросите вы?

И я отвечу Николай Лукьянович  Дупак - артист театра и кино (на его счету свыше семидесяти ролей в фильмах и около сотни в театре), режиссёр восьми спектаклей, многолетний директор трёх столичных театров (имени Станиславского, на Малой Бронной, на Таганке). Воистину нигде в мире не сыскать такого уникума.

Создание знаменитого Театра на Таганке – это во многом заслуга именно Николая Дупака. Просто разбитной и шустрый Юрий Любимов в своё время удачно перехватил инициативу, как бы задвинув настоящего создателя великого феномена «Таганки» в тень.

Николай Лукьянович вспоминает: «Ещё с довоенной поры я дружил с Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой, Ольгой Васильевной Лепешинской и Натальей Юрьевной Дуровой. Учился я в театральном училище Ростова-на-Дону, которым руководил Юрий Александрович ЗавадскийЖил в общежитии в одной комнате с Сергеем БондарчукомАлександр Петрович Довженко пригласил меня в Киев на сьёмки «Тараса Бульбы».

А тут началась война. На студии начали рыть щели.

Потом меня зачислили в кавалерийское училище Новоград — Волынского. Учили нас на командиров кавалерийских взводов. Боевая подготовка включала занятия с лошадьми. А это – выездка, чистка, кормежка. Плюс ко всему овладевали джигитовкой, вольтижировкой, рубкой лозы. Мне попалась кобыла Ежевика – прямо скажу: вредное животное. Не знал, как от неё избавиться. Случай помог.

Командир училища решил разделить нас на два эскадрона по 150 человек. В одном — гнедые лошади, в другом – вороные. И у меня оказался потрясающий конь Орсик. Я в него сразу влюбился и он впоследствии меня спас. А всего трижды меня лошади выручали от верной гибели.

После того как немцы ворвались в Донбасс, нас послали заткнуть дыру во фронте. Выгрузили на станции, и мы верхом две ночи искали противника. Километрах в пятидесяти от станции передовой дозор наткнулся на мотоциклистов. Наш командир полковник Артемьев решил их атаковать. Только оказалось, что у немцев были не только мотоциклы, но и танки. Они нас благополучно и расколошматили. Эскадрон потерял двадцать человек.

Меня ранило в горло. Я схватился за гриву коня и одиннадцать километров мчался до речки Кальмус, где располагался полевой госпиталь. Меня сняли с лошади в бессознательном состоянии. Сделали операцию. Вставили в шею на время трубочку и отправили в Пятигорск: долечиться и доучиться. Там мне присвоили звание младшего лейтенанта и отправили в Москву, где формировался резервный эскадрон инспектора кавалерии Красной Армии Оки Ивановича Городовикова.

Муштрой нас особливо там не мучали, зато и кормили из рук вон плохо. И мы всё время донимали командиров рапортами, чтобы, значит, нас на фронт отправили. Вот клянусь: все как один рвались в бой. Таково было обострённое чувство и желание Родину защитить.

Как уже побывавшего в военном переплёте, меня назначили командиром взвода в 250-й, впоследствии 29-й гвардейский, кавалерийский полк Краснознаменной 11-й дивизии. Соединение наше многажды переименовывали, я уже и забыл все его точные названия, а в архив всё недосуг обратиться. Но факт тот, что к весне 1942 года я уже воевал в составе 7-го кавалерийского корпуса на Брянском фронте.

Помню, как хорошо нас тогда экипировали. Всем выдали новую сбрую, папахи, бурки. А кормили, что твоих подводников!

 Честное слово, даже шоколад давали. Это помимо 50 г масла, 500 г крупы, 800 г хлеба. Для лошадей — овес и сено. Подчёркиваю это  потому, что у нас, гвардейцев, был закон: сам не поешь, но коня накорми.

Придали нам противотанковые ружья – очень неудобное для кавалериста вооружение. Их дула так набивали коням холки, что некоторые животные выходили из строя. И тогда я придумал: приладить эти длинноствольные ружья на лыжи. Получил благодарность от командования за рационализаторское предложение.

Вторую благодарность получил, когда мы попали в окружение, и я сумел организовать для товарищей добычу дёгтя. В кавалерии эта необычная смазка для сбруи, почитай, на вес золота. А я помнил картинку из учебника физики или химии, где было показано, как гонят деготь и быстро соорудил нужные приспособления. Тогда же меня назначили адъютантом командира полка.

Потом меня ранило и после госпиталя я напросился в боевую часть. Хотелось командовать самостоятельно, а не выполнять чьи-то поручения. Так стал командиром взвода разведки. В одном из боёв меня серьёзно контузило, но после излечения опять вернулся в свой взвод. Зимой 1943-го, по-моему, в январе, командира эскадрона смертельно ранило, и я заступил на его место.

Даже сейчас мне удивительно, как я мог в 20 лет командовать эскадроном да плюс ещё — пулемётным взводом и батареей 45 мм пушек. Это в общей сложности под 300 человек. И всех надо напоить, накормить, а для лошадей и корм достать! Лошадей мы жалели не меньше, чем людей, как это кому-то ни покажется странным. Потому как без коня ты уже не кавалерист. И мы коней любили, холили их.

После длинного перехода никогда не поили, ждали, чтобы животина остыла, как следует. А для этого попоной её укутывали. Уход за лошадью – целая наука! Мне даже сейчас лошадки, бывает, снятся…

В марте 1943 года была страшная распутица. Армия Рыбалко прорвала фронт под Кантемировкой, и мы пошли в прорыв. Взяли крупный железнодорожный центр Валуйки. Захватили несколько эшелонов с продовольствием, вооружением и даже со спиртом! Вот тут мне пришлось покрутиться шибче, чем в бою. Мужики наши как: выстрелил в цистерну, набрал себе флягу, а остальное его не интересует. Но мне дисциплину удержать удалось. За те бои получил орден Боевого Красного знамени.

Пошли дальше и уже под Мерефой столкнулись с переброшенной туда дивизией «Викинг". Те вояки были страшные — и по росту, и по своей фанатичности. Они принципиально не отступали. Вот там я был снова ранен и отправлен госпиталь под Тарановкой. Во всяком случае, документы на меня туда ушли, но меня мой коновод выкрал и вывез обратно в часть. Что меня и спасло. В Тарановку ворвались немцы и всех уничтожили — медсестер, раненых и больных.

Когда мы заняли Валуйки, там можно было выбрать себе лошадь. Мне присмотрелся немецкий битюг. Я и назвал его «Немец». Нашёл и лёгкие саночки. Коваленко, мой ординарец, взял под свое покровительство и саночки, и коня. Когда он приехал в госпиталь за мной, мы не знали где немцы. Короче, едем мимо какой-то деревни, и я вижу, что там – не наши! Коваленко тоже смекнул: нам может быть хана. Развернул коня, пустил его аллюром и умчался.

А я остался. И тогда пришлось пойти на большой риск: выстрелил из пистолета коню в ухо – самое больно место животного. Как он меня понёс! Вот так немецкий конь спас советского офицера. Однако мои  ранения стопы и руки оказались серьезными. Сначала меня отправили в Мичуринск. Полежал неделю — повезли в госпиталь имени Бурденко в Москву. Пролежал там 10 дней. Затем были Куйбышев, Чапаевск, Актюбинск. Думалось, что вылечат и я снова попаду к своим. Ан нет, раны не заживали и меня комиссовали.

Кавалерия ещё в начале Великой Отечественной войны считалась родом войск устаревшим. Наличие большого количества кавалерийских дивизий в составе РККА многие рассматривали как признак её отсталости. Поэтому когда я учился в училище и в академии о роли и значении кавалерии в Победе нам преподаватели говорили не часто, как бы между делом и под сурдинку. Вопреки распространённым домыслам о «кавалерийском лобби» Будённого, советское руководство перед войной, развивая бронетанковые части, усиленно сокращало именно «красную конницу» — с 1937 по 1941 год — в два раза. Но уже 15 июля 1941 года маршал Жуков, обобщая опыт первых трёх недель войны, писал в Ставку Верховного командования:

«Нашей армией недооценивается значение кавалерии. При нынешнем положении на фронтах, когда тыл противника растянулся на несколько сот километров, рейды кавалеристов могут сыграть решающую роль в дезорганизации управления и снабжения немецких войск».

В оборонительном сражении под Смоленском, рейды пяти кавалерийских дивизий в немецкий тыл оказали существенную помощь советским войскам. В ходе первого советского контрнаступления под Ельней, именно рейдовые действия советской конницы задержали подход германских резервов и тем самым обеспечили успех. Во время наступления под Москвой почти четверть советских дивизий были кавалерийскими.

Два кавалерийских корпуса, в эти дни ставших гвардейскими, сыграли стратегическую роль в контрнаступлении. Конники по заснеженным лесам Подмосковья громили вражеские тылы и резервы.

Если 22 июня 1941 года в Красной армии насчитывалось 13 кавалерийских дивизий и 116 тысяч конных бойцов, то к весне 1943 года было уже 26 кавдивизий и почти четверть миллиона кавалеристов. Советские конные части успешно участвовали во всех больших наступлениях 1942−44 годов.

Два гвардейских кавалерийских корпуса в годы Великой Отечественной войны официально именовались «казачьими». В 1945 году 5-й гвардейский Донской казачий корпус с боями дошел до Вены, а 4-й гвардейский Кубанский казачий корпус освобождал Прагу.

26 апреля 1945 года бойцы 7-го гвардейского кавалерийского корпуса начали штурм Бранденбурга, в 40 километрах к западу от столицы Германии. Тем самым именно кавалеристы замкнули окружение вокруг Берлина. Всего же в Берлинской операции участвовало 12 конных дивизий, почти 100 тысяч кавалеристов. Таким образом, конница оказалась полноценным и эффективным участником Великой Отечественной войны от первого до последнего её дня.

Ну а после так называемой перестройки, тему кавалерии лихо подняли антисоветчики всех мастей и с большим успехом преподносили данный факт как признак «идиотизма советского командования». Мне ни разу не довелось увидеть немца на лошади. Хотя кавалерия у германцев была достаточно многочисленной.

Не такой, конечно, как наша – свыше 80 дивизий. Относительно разных мнений о кавалерии времён войны могу заметить следующее, оно же и главное. Не будь пользы великой от бойцов на конях, от них бы отказались на первых неделях войны. А так наш брат-кавалерист и в Берлин въехал. Но, признаться, эти всякие суждения: «польза – вред» меня мало волнуют. Я лично сражался честно, по совести. Остальное – ерунда.

Это правда, что воевали мы обычно спешившись. Коноводы – один на 11 лошадей — отводили их в укрытия. У нас на вооружении были карабины, а с весны 1943 года всем выдали автоматы. Лошадей мы использовали самых разных – какие были, на тех и воевали. Потом конь – такое животное, что получше иного человека воспитывается. Он только говорить не может, а так всё понимает. Видишь, что лошадь чем-то расстроенная и сахарку ей несёшь. Чем лучше ты её содержишь, тем лучше она к тебе относится.

В Валуйках мы взяли потрясающих лошадей итальянского горно-альпийского стрелкового корпуса. Такие все из себя — выездные. Наши бойцы вмиг всех расхватали, но потом, как по команде всех и побросали, потому что «итальянки» не приспособлены были к длительным маршам. А мы иногда за ночь «отмахивали» по 120, а то и по 150 километров.

 Как-то поехал я на разведку, заодно и на поиски фуража. Вижу, идёт колонна без оружия. Выслал разведчиков. Оказалось, что это — итальянцы, которые бросили фронт и шли к себе домой. Вот почти 500 «врагов» мы и привели в расположение. Конечно, они не хотели воевать. Да и вообще, «макаронники» — не вояки. Добродушный народ. У меня потом два итальянца долгое время при кухне работали. Однако вышел приказ: всех пленных отправить в тыл.

В другой раз мы на месте расстреляли шестерых солдат из дивизии «Викинг». Видимо, это был передовой дозор из 12−15 человек, который в одной деревне перебил почти взвод наших ребят вместе с лейтенантом, замечательным мужиком. Потом нам удалось их окружить и частично уничтожить, а шестерых захватить. Вооружены они были прекрасно. Здоровые, крепкие мужики. Это очень неприятный момент и о нём лучше не вспоминать, но что было, то было: мы люто отомстила за ребят.

Потом нас за это осудили, но в штрафбат никого не отдали. А вообще я не помню случаев, чтобы у нас или в других частях расстреливали немцев лишь за то, что они в плен попали. Расстреливали тех, которых захватывали на месте преступления. На том же месте их и уничтожали. Война очень жестокая вещь. Немец как вояка, с лошадью ли, на мотоцикле или на другом транспорте мужик и враг очень серьёзный.  Я всегда был против того, чтобы в наших фильмах их показывали дебилами недалёкими. Да геббельсовская пропаганда их оболванивала до предела. И временами фрицы демонстрировали даже тупость. Но если уж они шли в атаку, то держись. Спуску не давали никогда. Конечно, мы вырвали у них победу, не считаясь с потерями.

Я скажу даже больше: ни одна бы другая армия мира не смогла бы противостоять немецкой отлаженной машине. Нам поэтому почти всегда и всюду важно было сначала выстоять, а уж потом победитьИ мы выстояли, и победили».

Свыше двух лет, проведённых Дупаком в боях и сражениях – это такие тяжелейшие, нечеловеческие испытания, что никакими словами их не обскажешь. Ведь он прошёл боевой путь от курсанта до командира гвардейского кавалерийского эскадрона. В 1942 году стал коммунистом. Неоднократно поощрялся командующим армией, впоследствии — фронтом К.К. Рокоссовским, главным инспектором кавалерии РККА О.И. Городовиковым. За боевые заслуги, храбрость и мужество награждался орденами Красного знамени, Отечественной войны 1-ой и 2-ой степеней, многими медалями. Имеет благодарности от Верховного Главнокомандующего И. Сталина. Во время ожесточенных боев и сражений под Николаем Дупаком убито несколько лошадей. Семья трижды получала похоронки на него.

«Вообще я живу на этой бренной земле благодаря боевым коням и военным медикам. Как-то раз меня ранило достаточно сильно. Шесть часов пролежал на нейтральной полосе. Гитлеровцы насквозь простреливали её кинжальным огнём. И в этом кромешном аду нашёлся отчаянный храбрец, самоотверженный человек, полковой наш военфельдшер лейтенант Аронов Ефим Ильич, который ночью, под непрекращающимся обстрелом ползал среди трупов и выискивал тех солдат и офицеров, кто имел хоть какие-то признаки жизни. Когда убедился, что у меня есть слабый пульс и дыхание, ползком на плащ-палатке вытащил к своим…

С военврачом Ароновым у Дупака отдельная, достойная захватывающей повести, история. В 1965 году театр на Таганке выпустил оригинальную, не похожую ни на один прежний спектакль, премьеру «Павшие и живые». Декорации на сцене были выстроены таким образом, что три дороги сходились к чаше с Вечным огнём. И по этим дорогам погибшие как бы уходили назад.

И выходили всё новые люди. По этим дорогам они спускались к  Вечному огню. В их память звучал реквием. Потом они уходили по дорогам героев назад — в такой красный освещённый задник. Причём, на сцене действительно горела чаша Вечного огня! Первый раз за всю историю отечественного театра в продолжение всего спектакля, даже в антракте на сцене полыхало настоящее пламя! Пожарники сначала костьми легли: нельзя!

Открытый огонь в театре – вещь недопустимая в принципе. Дупак дошёл чуть ли до Политбюро ЦК КПСС, но своего добился. Ходила даже такая легенда, что Николаю Лукьяновичу сам Брежнев якобы разрешил установить на сцене Вечный огонь. Вроде бы заметил: «Дупаку я верю, как себе».

И вот, когда шла премьера, в зале случилось сразу три обморока. Сознание потеряли двое мужчин и одна женщина. По такому случаю в театр приехал сам заведующий «Скорой помощью». Сделав всё, что требовалось в подобных ситуациях, врач стал прохаживаться по фойе театра и разглядывать фотографии, висящие на стене. На одном портрете был изображен человек, удивительно похожий на его погибшего однополчанина.

На всякий случай фронтовик уточнил у билетёрши: «Кто это?» — «Наш директор театра — Дупак Николай Лукьянович». Ефим Аронов (а это был именно он!) бросился в кабинет, где боевые побратимы и обняли друг друга. Уже потом, многие годы кряду однополчане встречались и на площади у Большого театра, и в Александровском саду, и в музее боевой славы 6-го гвардейского кавалерийского корпуса. Между прочим, в этом же прославленном соединении воевал и замечательный кинорежиссёр Ростоцкий – большой друг Дупака.

Если бы не их сердечные, товарищеские отношения, то мы никогда не имели замечательного фильма «А зори здесь тихие". Ведь идея картины  пришла к Станиславу Иосифовичу именно после того, как он несколько раз побывал в театре на Таганке, где шёл спектакль по одноименной повести Бориса Васильева.

За время боёв Николай Дупак был трижды тяжело ранен: в горло, в левую руку и в ноги. Дважды ранен легко и дважды контужен. Один раз – тяжело с долговременной потерей слуха и речи. Лечился в полевых условиях, в госпиталях Мичуринска, Москвы, Куйбышева, Чапаевска, Актюбинска. Кстати, в этом казахстанском городе Дупак встретился с родным братом Сергеем, тоже тяжело раненым. Здесь же, едва встав на костыли, организовал при местном Дворце культуры нескольких спектаклей и концертов. Собранные средства отправил на строительство танка Т-34. И такой танк под названием «Актюбинск» был собран! В этом же госпитале Николая Лукьяновича комиссовали. Несмотря на инвалидность, он не смирился с положением калеки-пенсионера. Ежедневно тренируя до изнеможения мышцы рук и ног, голосовые связки, встал на ноги без костылей, восстановил речь и слух.

В этом благородном деле неоценимую помощь ему оказал Александр Давидсон, который до войны был помощником у Довженко. На фронт пошёл добровольно. Его тяжело ранило. Лежал в одной палате с Дупаком. Когда последнего «списали под чистую», Давидсон через Постпредство УкрССР организовал комиссованному герою-инвалиду возможность участвовать в сьёмках фильма «Украина в огне».

Это было серьёзным экономическим подспорьем во времена, когда столица находилась на военном положении. Как только его сняли, Дупак устроился на работу в театр имени Станиславского. В труппе преобладали такие же, как он фронтовики: Пётр Глебов, Аркадий Кругляк, Лев Елагин.

Покинув родной, собственными руками возделанный, сердцем холёный Театр на Таганке, Николай Лукьянович некоторое время возглавлял Центр-музей Высоцкого. Затем многие годы был советником генерального директора театра «Уголок Дурова». И никогда не прерывал концертной деятельности. За те годы, что находится «на вольных хлебах», побывал со спектаклями и концертами более чем в полусотне городов России! .

 Мысли о Дупаке вслух:

«Дупак — просто святой человек. Нет таких больше и не будет, кто слово дурное скажет о нём — пойду и морду набью подлецу». Народный артист СССР Лев Дуров.

«Любимов — гений! Гением быть комфортно, когда у тебя есть Дупак! Да и на Таганку привел его Дупак, — просто посмотрел «Добрый человек из Сезуана» — и нашел в себе твердость начальству сказать: «Любимов!" А мог бы сказать Фоменко, кстати… Когда он на год на Малую Бронную ушел — Таганка едва не накрылась медным тазом, — одни проваленные парижские гастроли чего стоили, после чего Любимов зачем-то Демичеву министру культуры нахамил, — испугался и написал покаянное письмо Брежневу, тот и распорядился «Любимову помочь, Дупака вернуть!" Любимова таганский народ боялся, Дупака уважал!» Александр Пороховщиков, народный артист России.

«Это тот человек, про которого можно сказать, что он способен сделать любое дело, за которое бы не брался: есть Дупак — есть театр. Он прекрасный актёр и себе бы мог выписать любое звание, организовать квартиру, машину, — но почему-то это постоянно делал для других!» Александр Калягин, народный артист России.

«Уметь заметить, поддержать, приподнять, огранить и развить чужое дарование немногим под силу. Николай Дупак же этим даром наделен щедро. Любить актеров, понимать их и разговаривать с ними на одном языке, дышать с ними в такт – это тоже талант. Причем талант редчайшей пробы. Я по-настоящему горд, что судьба меня свела с этим неординарным человеком. Люди масштаба и качеств Николая Лукьяновича Дупака – явление редчайшее, а оттого безмерно ценное. Это наше национальное достояние. Он патриарх нашего театра и искусства». Георгий Гречко, лётчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза, бывший член худсовета Театра на Таганке.

Элла Михалёва  (театровед и журналист): «Профессия директора Театра на Таганке была, мягко говоря, сложной. Как ведь бывает в «нормальных» театрах: директор — это хозяйственник, администратор, организатор театрального дела. Должность и хлопотная, и ответственная, но, в общем, не вреднее для здоровья, чем любая другая. Директор же Театра на Таганке — профессия совсем особенная, с привычным театральным директорствованием имеющая сходство весьма относительное. На этом посту требовалось обладать нервами укротителя, выдержкой снайпера, ловкостью эквилибриста и, при наличии известной гибкости спины, одновременно уметь вовремя проявить норов, огрызнуться и настоять на своем. Но талант Николая Лукьяновича, как директора театра, был неоспорим, как и его роли. Если Любимов взрывал общественное мнение, не подчинялся, требовал, грозился «дойти до Политбюро», то Дупак в это время соглашался на уступки, «вербовал» поклонников театра из числа власть предержащих, уговаривал самого Юрия Петровича: «Ну, сняли они несколько реплик — пусть! Мне, что ли, вас учить, как это делается? Первые два-три спектакля говорить не будем, потом, как бы случайно, — скажем… Актерам, разумеется, выговор дадим, а там, глядишь, пойдет…Николай Лукьянович как никто понимал, что запрет постановки равносилен закрытию театра, и всеми средствами вытягивал ситуацию, зарабатывая неудовольствие и чужих, и своих, поскольку его мнимая уступчивость претила радикально настроенным умам.

Как директор Дупак сделал очень, очень многое для театра. В одном из интервью он рассказывал: «Театр на Таганке получил четыре диплома за архитектуру и новаторские решения… Ведь меня чуть под суд не подвели, когда мы переделали старую конюшню, стоявшую за стенами театра, для хранения декораций и бутафории… Любимов иронично говорил: «Ну вот, Дупак с саблей наголо помчался защищаться и рубить чиновников». А я ходил по инстанциям и защищал театр, актеров, выбивал квартиры для них, строительные материалы, делал все, что нужно было для творческого процесса».

Будучи одновременно и лояльно-компромиссным, и требовательным, директор Театра на Таганке помогал продвигаться молодым, но одаренным гениям. Одним из них был Владимир Высоцкий.

Высоцкий был впервые упомянут в прессе в 1960 году, в статье Л. Сергеева «19 из МХАТ». После окончания вуза Владимир Семёнович активно искал «родную» труппу. Его принял вместе с женой Изой главный режиссер Театра имени Пушкина Борис Равенских.  Работая в Театре имени Пушкина, Высоцкий хотел также играть в Ростовском театре им. Ленинского комсомола. Если бы эта его мечта сбылась, то вряд ли бы он стал известным мировым поэтом. Судьба преподнесла ему более яркий, сложный и насыщенный путь, и одну из главных ролей в нем сыграл директор Театра на Таганке Николай Дупак. О Высоцком он рассказывал: «Володя был бесконечно добрым и безотказным человеком, всегда приходил на помощь. А как он помогал мне как директору с бесконечными стройками и ремонтами — это словами не передать. Один его концерт открывал десятки дверей… Володя гениально играл Лопахина… А последняя его роль — Свидригайлов в «Преступлении и наказании» — вообще на уровне таких великих мастеров, как Качалов и Мордвинов. Сейчас таких актеров нет. Он был любим в любой компании, выступал везде, даже в воинских частях. Самое удивительное — его доброта и желание помогать людям».

25 января 2018 года в Белом зале Центрального Дома кинематографистов состоялась премьера документального фильма «Николай Дупак. О Высоцком, о Таганке и о себе». Он был посвящен 80-летию памяти со дня рождения Владимира Семёновича.

Картину представили режиссер и автор сценария Игорь Калядин, продюсер Юрий Обухов и герой фильма — Заслуженный артист РСФСР Николай Лукьянович Дупак. «Это замечательное событие! Фильм о нас: о Высоцком, о театре и обо мне». При этом обратился к пристствующим с шутливыми строчками-«тостом» из песни Владимира Семёновича, написанной Любимову в 1977 году:

«Быть или не быть — мы зря не помирали,

Конечно — быть, но только начеку.

Вы помните, конструкции упали?

Но живы все! Спасибо Дупаку!»

 Теряешься от ВЕЛИЧИЯ этой личности, тускнеешь перед ней, становишься сам себе не интересен! Такие люди — эталон для любого из нас!